Начинаются божественные возвраты. Аневризма сонной артерии, неаневризма сонной артерии, диагноз. Побитая ногами, забитая снегом отдушка, чтобы в доме канализацией не пахло. Прочищенная канализация на глубине 5 метров на третьи сутки усилием воли. Принтер, разобранный и собранный со смазанными деталями, чтобы больше не ломался. Дерево тополь, патриарх Мытищей, казнённый за то, что у одной местной женщины-горы глюки, что это она во всём виновата. Гитлер, Сталин, Хиросима, первородный грех, провалившиеся реформы. Тёща сойдёт с ума, жена умрёт, дочка отчается, мама была одинока, папа кололся. Дом развалится, крысы съедят её тело, на которое упадут все срубленные деревья, пока она во сне вспоминает строчки Арсения Тарковского, «живите в доме и не рухнет дом», и сочиняет прозу, «бессовестная совесть, припадочная память, больные нервы». 
У Марии на работе столпы андеграунда, Антигона Московская Старшая, читает наизусть любимые строчки из меня Антигоне Московской Младшей, которая так своего сына воспитает, который у неё в животе по воде пошёл, потому что она ещё не познакомилась с тем диджеем, от которого она родит, якобы. А я думаю, если бы раньше, а теперь зачем мне это. Надо перечитать «Моцарта и Сальери» и «Скупого рыцаря». Неужели провидение несправедливо, зачем скупому богатство, зачем бездарности гениальность. Зачем жлобу юродивый, потому что у жлоба всегда виноваты другие, даже когда вины не надо, а у юродивого всё время он, даже когда виноватых нет, они необходимы друг другу, иначе, как же они узнают, что жлоб – юродивый и что юродивый – жлоб. И я говорю, все как я стали: тёща, жена, дочка, мама, папа, Гитлер, Сталин, Хиросима, первородный грех, провалившиеся реформы, соседка Гойя Босховна Западлова, отдушка, канализация, принтер, тополь. А я куда делся, неужели, блин, в эти буквы? Как будто нас было двое.
И тогда я понимаю, в чём работа. Приходит Бог в детях и начинает обожествлять детали. А дети не догадываются ни о чём, потому что тогда детям станет страшно, у них начнутся глюки, что на них упадут все деревья, их съедят все крысы, все дома развалятся, потому что это они во всём виноваты, что недобросовестно обожествляли детали, подставили, короче. Неужели я уже добрался до финала, не до финала, финала не будет, так же как не было начала, а до божественных возвратов, что это я во всём виноват, следовательно, я всё умею, надо только как следует сосредоточиться на этом, отодвинуть лишнее, мешающее рукою, а потом придвинуть, когда это заработает опять. Отдышка отдыхивает и запаха канализации нет в квартире, дерево патриарх Мытищей в экскаваторном ковше свезено на помойку, а вокруг Гойя Босховна Западлова пляшет, что оно само спилилось не за деньги, а пильщики пьют водку и считают деньги, а крысы, глюки и стены удаляются в меня, потому что это я во всём виноват. 
А канализация на глубине 5 метров забилась волосами Родиновой Марии, потому что это я её подставил тащить службу и она стратилась об изнанку света, и у неё все болезни, аневризма сонной артерии, неаневризма сонной артерии, диагноз, в груди твердоты, испорченный желудок, беспричинные слёзы и волосы лезут как из постаревшей игрушки и как из облучённой куклы, каждый раз в руке прядь волос, и это невозможно, как на эшафот всходить каждый раз лысой, лицей для богатых, частные ученики, светский образ жизни. Да потом, дело не в этом. Это как Фонарик плачет, что её никто не любил, оказывается. Это как тёща Орфеева Эвридика, «это кошмар, это невозможно, жить в этой конюшне, надо евроремонт делать в квартире», и я внутренне съёживаюсь, пропала весна.
Это как Катерина Ивановна всё время молчит, чтобы не выдать заданье, потому что тогда его забудешь. Это как принтер «Эпсон» сломался. Я залез в микросхему, «а вот ты где, поломка». А микросхема улыбается лукаво, китаянка, «дело не в этом, просто, земляки Димедролыча, китайцы, забыли вкрутить шуруп в откидную каретку, а ты прибей её гвоздями, и тогда принтер «Эпсон» заработает снова, и ты сможешь посылать рукописи в провинциальные журналы, раз столичные мертвы, потому что в Москве арендаторы, а в провинции приживалки для вертикали власти, а зачем мёртвому живое, тусовка видит тусовку, нетусовку она не видит, то же самое с нетусовкой». 
Дракон ненавидит принцессу, которой он попользовался насчёт клубнички, наелся сладкой девической плоти до отрыжки, напился подростковой крови с устатку, которая давно у него в животе переварилась, от которой даже скелета не осталось, а он её ещё сильнее ненавидит, бьёт пьяным кулаком по стойке, залитой пивом и чем-то клейким, в кабаке который век квася с ланцелотом, и кричит, выскакивая из одежды, «да как она смела меня не видеть»? Ланцелот юродиво смеётся, благородно играя трицепсами на затылке, «она видит любимый народ». А народ, а что народ, народ таких принцесс 100 000 007 нарожать может, лишь бы уровень жизни был достойный, по крайней мере, по контракту, эта чума целый год здесь не появится, а на больше мы не загадываем. 
А напрасно. Голос. И вот я усилием воли пробиваю пробку в канализации на глубине 5 метров сантехническим тросом, у которого на конце сидит мой альтер эго и прогрызает Мариины волосы вперемежку с нечистотами и животными жирами, чтобы Фонарик, Катерина Ивановна, Мария, Орфеева Эвридика, Гойя Босховна Западлова, Антигона Московская Старшая, Антигона Московская Младшая знали, что их все любили, крысы, глюки, стены родного жилища, дерево тополь, патриарх Мытищей, которого давно нету, а оно всё равно любит, это оно так сопротивляется смерти, аннигиляции и анестезии, принтер «Эпсон», отдушка, побитая ногами, забитая снегом, волосы страченные об то, что «подыхать неохота». 
Подыхать неохота, говорит Антигона Московская Старшая Родиновой Марии на переменке. Просто вы ещё не готовы, такое часто бывает, говорил Сталкер, войти в комнату, в которой живёт Бог и исполняются все желанья. Не все, а которые твоей сути соответствуют, поправлял его Писатель. Бабушка Поля в восемьдесят семь говорила мне в деревне, когда я с дядей Толей подрался за то, что он её обижает, что это она во всём виновата, что мир такой получился, теперь она это понимает. Начинаются божественные возвраты, что она мало любила, что можно было любить больше. А я думаю, я уже тогда всё понял, зачем я ещё 20 лет после этого трусился? Потому что это страшно всех подставить и себя вместе со всеми?